+7 (989) 516-75-06
Экспертная оценка детских товаров
Безопасно для детской психики
Прививает традиционные семейные ценности
Развивает творческий потенциал

Письмо в Германию

 

Саласпилс, Красный Берег – это наименования самых известных и крупных детских концлагерей, в которых фашисты выкачивали у маленьких узников кровь. А ещё были Кобровка, Лучицы, Паричи, Ала, Малый Тростенец и множество, множество других, не столь известных и вовсе неизвестных. Фашисты кричали маленьким узникам: «Радуйтесь и гордитесь, ваша кровь будет отдана немецким солдатам». Тонны детской крови стекались в специальные хранилища, из которых затем «материал» поступал в фашистские госпитали для лечения солдат Третьего рейха.

Стихотворение «Письмо в Германию» - осмысление феномена фашистской жестокости, исторической правды, было написано полтора года назад. Сегодня текст обретает особую актуальность.

Автор произведения – протоиерей Сергий Красников, настоятель храма Всех Русских Святых г. Ростова-на-Дону. Другие стихи автора читайте в рубрике «Тропами войны».

 

 

Самые крупные концлагеря для детей – Саласпилс (Латвия) и Красный Берег (Белоруссия).

Саласпилс начали строить в Латвии в октябре 1941 г., строили его евреи, в том числе из Рижского гетто. Для детей в лагере были отведены отдельные бараки. Кровь выкачивали из детей до последней капли. В основном сюда привозили малышей из Белоруссии и северо-западных областей России – Псковской, Калининской, Ленинградской. В официальных документах Саласпилс именовался как «Лагерь трудового воспитания», на самом же деле был банком крови и местом проведения страшных медицинских экспериментов. В Саласпилсе держали и двух-, и трёхлетних детей, и даже грудничков. Вместо имени у каждого ребенка был номер, выбитый на жетоне.

Только по официальным данным в лагере Саласпилс погибло больше 7 тысяч детей. На самом деле жертв было намного больше. Фашисты постарались скрыть следы массовых убийств детей. Заметая следы, фрицы раскапывали могилы и сжигали детские тела. Для таких раскопок использовали труд евреев, которых по окончании работ также убивали и сжигали.

Красный Берег – еще один крупный детский донорско-пересыльный лагерь, организованный фашистами. Деревню Красный Берег немцы захватили 6 июля 1941 года. Здесь находился важный стратегический объект — железнодорожная стация Бобруйск-Гомель, а рядом — старинная усадьба, которую нацисты превратили в концлагерь. В зданиях усадьбы расположился фашистский госпиталь, а в сараи свозили детей со всех окрестных деревень. На детей устраивали облавы. Фашисты окружали деревню плотным кольцом, выгоняли из домов всех жителей, вырывали из рук малышей, бросали их как мешки в крытые брезентом машины и увозили. В облавах принимали участие украинские и прибалтийские наёмники-полицаи.

Согласно генеральному плану «Ост», 75 процентов славян — белорусов, поляков, украинцев и русских — должны были быть уничтожены. Оставшиеся же 25 процентов должны были обслуживать германскую расу…

«Русский должен умереть, чтобы мы жили!» – таков был лозунг немецких нацистов, втрогшихся в Россию. Таков же лозунг нацистов современных.

 

 

Письмо в Германию

 

Я ночью снова слышал эхо над землёй

От стен Рейхстага, от трибуны бундестага.

Мне снилось вновь: под мирной звёздной синевой

Тень русским воинством поверженного флага.

 

Пишу впервые я тебе, германский брат!

Сейчас не плачу. Но печаль свою не скрою…

Сегодня дед мой не пойдёт встречать парад.

В полку бессмертном он пойдёт теперь со мною.

 

Не поленись, прошу, прочти, брат, до конца.

Наш месяц май надел парадные одежды,

И снова радостью в слезах поют сердца.

В них – память горя, боль страданий и… надежда.

 

В них – память горя необъявленной войны,

В земле навек сокрывшей жизни миллионов.

В них – скрежет судеб искорёженной страны,

В них – горний свет ушедших в вечность батальонов.

 

В них – кровь потерь небоевых и боевых –

Потерь – как звёзд неисчислимых – безвозвратных.

В них – боль и бред, и стоны судеб роковых,

И правд окопных… не плакатных, не парадных.

 

И в них – надежда, что нигде и никогда,

Бог даст, подобное уже не повторится…

Закрыв забрало, вероломная орда

Не полетит на мирно спящие границы,

 

Не загремит, как прежде, звонами оков,

Беснуясь, в ярости весь мир делить не станет

По цвету кожи, глаз, по форме черепов,

В гордыне дьявольской на Небо не восстанет.

 

Дай Бог! Но кто-то вновь раскачивает мир.

И эти «кто-то», позабывшие про Бога,

Срывают швы с зашитых горем чёрных дыр.

И вот об этом, брат, в душе моей тревога.

 

Тебя я братом называю неспроста.

Пускай в глазах твоих я глуп, смешон иль странен.

Пишу от сердца. Не спеши скривить уста.

Озноб в душе моей. Смотри, как мир изранен

 

Враждой. Но кто есть в этом мире человек?

Лишь гость. Рождается, живёт. Но умирает

Он только плотью. По земле замедлив бег,

Уходит прочь, оставив след. Куда – Бог знает.

 

Ждёт всех и каждого земли бездонный стан.

До воскрешения тела в земле – останки.

Но помнишь, брат, как говорил Тертуллиан:

«Душа (любая!) по природе – христианка».

 

А значит – братья в Боге мы. Пусть не друзья.

Но вот о том ещё тебе хотел сказать я,

Чего не знать иль позабыть никак нельзя…

Что и по крови, может быть, с тобой мы – братья.

 

Я будто слышу наших предков голоса.

С недоуменьем не спеши нахмурить брови.

И рассмеяться не посмей. Открой глаза

На правду-горе. Я пишу тебе о крови…

 

О тех, кто смотрит с ненаписанных икон

Не так, как в смертный час, тогда. Не обречённо.

Про путь их в Небо я бы спел. Да в горле - ком!

Пишу – читай. Ты всё поймёшь сейчас, о чём я…

 

Я расскажу тебе про иродовый грех,

Под тенью свастики творившийся ордою.

Ты помнишь год, когда кровавый Третий рейх

Пошёл на земли наши русские войною?

 

И здесь, судьбу свою увидев на кону,   

Раскрылся… подло и доподлинно, с изнанки,

Построив наспех в целом мире никому

До сорок первого неведомые банки…

 

Он возводил их не для золота, отнюдь.

Не для рейхсмаркских облигаций. Не для денег.

Мы не забыли их. И ты не позабудь

Кровавый Са́ласпилс, кровавый Красный Берег.

 

Банкиром банков тех убийца был и тать,

Вампир, из вен – из детских(!) вен – сосавший детство,

Чтоб беспроцентно займ клиентам выдавать.

А кто клиентами-то был тебе известно?

 

А были ими кровь пролившие в боях

Утробой рейха порождённые химеры – 

Едва не забранные смертью на полях

СС и вермахта солдаты, офицеры.

 

До сорок первого по миру напролом

Шёл безоглядно рейх, раскованно, парадно.

Ариософствуя, не ведая о том,

Что вдруг придётся повернуть ему обратно.

 

Когда ж по русской, горем вспаханной земле,

Прервавшей звон его блистательных походов,

Арийской кровью заструился в смертной мгле

Вопрос о расовой градации народов,

 

Ответ был скор. Как будто был давно готов.

И кровью русских «генетических отбросов»

Уже не брезгуя, воздвиг без лишних слов

Вопрос о жизни рейх превыше всех вопросов.

 

Воздвиг негромко… без ударов гордых в грудь,

Без агитаторских рейхс-канцлерских истерик.

Мы помним, помним, брат. И ты не позабудь

Кровавый Са́ласпилс, кровавый Красный Берег!

 

За их стенами рейх свой дьявольский оскал

В уродстве новом обнажил – для крови немцев,

В боях израненных, банкира выбор пал

На русских отроков, младенцев – страстотерпцев.

 

Без тени жалости свозили их туда,

(Где до сих пор дрожит земля и стонут камни),

Чтоб кровь их детскую высасывать… до дна…

Всю, без остатка… до последней самой капли.

 

Дверей железных скорбный скрип… засов, замок.

Несётся эхо несмолкающего гама

К свинцовым тучам… слышишь: «Доченька!», «сынок!»,

И отголоском – сланый ливень: «Мама! Мама!»

 

В каких пределах человеческая злость

Людскою мукой смаковала в тех острогах,

Скрывали тщательно. Но правде довелось

Пролиться в мир от тех, кто выжил там, в оковах.

 

Как написать о том, что мыслью не объять!

И сотой доли не представишь, не опишешь.

И всё ж… Представь-ка, брат, представь: чтоб плач унять,

Чтоб детский плач унять бегут… уже… Ты слышишь

 

Плетей зазубренных зломудрые щелчки…

Так, чтоб не до смерти (иначе ведь – в убыток)?

Ты видишь… чёрные бездонные зрачки

В глазах тех детских… от отчаянья и пыток?

 

Всмотрись! Ты видишь?.. в их глазах - один лишь страх

От тех, кто бродит в той кровавой круговерти

И день, и ночь с плетьми да с иглами в руках.

Им не сбежать. Удел их – тлеть… до самой смерти.

 

Какой ценою в жажде жить рейх торил путь!

Его зловещие кровавые остроги

Мы помним-плачем, брат. И ты не позабудь

Про сотни тонн невинной детской русской крови!

 

Нам даже в щель того былого посмотреть

Так страшно! Тяжко жить в душе с кровавой правдой!

А каково же было им, вдыхавшим смерть!

Всего на миг один представить это, брат, мой…

 

Попытка к бегству. Дикий лай голодных псов.

Здесь лишь для душ замки кошмаром не закрыты.

От яви тьмы дневной, от жизнь душивших снов

Душа умчалась… к Небу. Псы цепные сыты.

 

В халатах белых над детьми сгустилась мгла…

То доктор-смерть недужным смачивает губы.

Зияют ямы-колыбели. Ночь пришла.

Сюда бок о бок лягут маленькие трупы.

 

Там… кровь-река смывает горе-берега.

Там гвалт отчаянья…, то матери казнённых.

Ручьи их слёз бегут в озёра молока,

Не напитавшего младенчиков пленённых.

 

Там на глазах у обескровленных детей,

Звериной злобой разлучённых с матерями,

Стреляют, вешают и жгут их матерей.

Их крик не смолк ещё над нашими полями.

 

Войны минувшей гром давно уже затих.

Цветами ямы поросли, а всё ж поныне

Уныло стонут нам они о том, как в них

Сносила тьма детей. Иных – ещё живыми!

 

Иным и мёртвыми телами в землю лечь

Не дали. Служащие тех кровавых банков                         

С утра до вечера топили смерти печь,

Стирая в пепел сотни, тысячи останков.

 

Глумясь, «отбой» трубили дымом над землёй

Любви, надежде, вере, правде, чести, жизни.

Так до конца и дотрубили б свой отбой

Истекшей кровью нашей раненной Отчизне…

 

Треклятый рейх!.. Всё, где прошёл – всё окровил,

Огнём беды сожегши потом нажитое,

Усеяв землю миллионами могил,

В животный страх желая ввергнуть всё живое.

 

Так в вены рейха и текла бы наша кровь

Рекой бескрайнею. Но Бог судил иначе!

И не умалилась ни вера, ни любовь,

Ни честь, ни правда, ни надежда в русском плаче.

 

Да только кто был в силах рейх остановить,

По миру мчавшийся в неистовом галопе?

Лишь Бог! Изволив силу духа в нас вселить,

Он подал мир… и нам, и вам, и всей Европе!

 

Да не воссядет на престоле вашем вновь

Палач-рейхсканцлер, князь валгаллы, демон-фюрер,

Четвёртым рейхом в жажде пить людскую кровь!

Да не прельстит народ ваш новый шикельгрубер!

 

О крови «чистой» если скажет, то каким

Велеречивым бы оратор новый ни был,

Брат, вспомни Третий рейх, поведай и другим –

Как он и сколько прежде русской крови выпил.

 

Да не посмеют ваши души загубить

Гордыней точащие сердце мысли-черви.

Ведь сколько вас, того не зная, может быть

По крови русских… может, даже и на четверть!

 

Но мера крови-то насколько уж важна?

Закваска малая собой всё тесто квасит.

Есть плоть и кровь. А есть бессмертная душа.

И вот её – отнюдь, не кровь пред Богом красит.

 

В какую тьму, в какую дьявольскую муть

Мечтал весь мир столкнуть оратор-эзотерик!

Мы помним, помним, брат. И ты не позабудь

Кровавый Са́ласпилс, кровавый Красный Берег!

 

А сколько было их… кровавых «берегов»…

Кровавых «рощ», «лесов», «полей», «степей», «оврагов»,

Кровавых «гор», «долин», «болот», «ложбин», «холмов»

Под тенью чёрно-бело-красных адских флагов!

 

В том нет твоей вины, о, брат! И в этом суть.

Мы – не враги. Но о войны кровавом пекле

Мы помним-стонем, брат. И ты не позабудь

О детской крови, и о ямах, и о пепле.

 

Ведь в наших душах этот пепел не остыл.

И, если помнишь, как от сердца и со тщаньем

Я о надежде, брат, в прологе говорил,

Так вновь с надеждой напишу и на прощанье:

 

Будь здрав и счастлив мой (не мой?) германский брат!

Пускай по жизни нас тернистый путь и узкий

Ведёт туда, где мы, у светлых тесных врат

С тобою вместе внидем кротко в дивный сад

Святой Любви. Прощай. До встречи. Брат твой, русский.

 

 

 

 

 

 

 

 

Система комментирования SigComments